09:24 

Три недели

Амарго
Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать... В. Цой (с)


В субботу исполнилось 3 недели, как ушла от меня моя мамочка, мой цветочек, мой лучший и, возможно, единственный настоящий друг. Ушла в заснеженный сказочный лес, высоко на горе, над всем нашим городом …
Многие говорят, что не хотели бы умереть зимой. Но мама любила зиму, любила валяться в снегу, ходить на лыжах. И ушла она, и хоронили её в такие же морозные солнечные дни, как тот, в который умер папа и в который мы с ним прощались. И даже полгода ей будет как раз в день его рождения.

Можно сказать, что мама умерла от онкологии. Но только на самом деле она умерла от тоски: по папе, да и по многим другим умершим, о которых она постоянно думала и говорила в последние годы; сначала предыдущим поколениям, позже ровесникам, а потом и любимым ученикам. Смерть нашего близкого друга в августе, вскоре после моего возвращения из поездки, стала последней каплей, после которой мамина тоска стала сильней её жажды жизни. А впрочем, ведь раньше рак так и называли – «вдовья болезнь»…

Ещё до того, как я поняла, что она серьёзно больна, я начала физически чувствовать, как она уходит от меня, находится совсем рядом и одновременно не со мной. Уходит не потому, что болезнь оказалась сильнее её, а потому что сама так захотела. За несколько недель до того коллега утешала меня рассуждением о том, что наступает время, когда мы сами становимся родителями для своих мам и пап. И я тогда с готовностью ухватилась за эту мысль, но сейчас она мне кажется очень наивной. Мы только думаем, что старики впадают в детство, теряют память, делаются беспомощными, как младенцы – на самом деле их беспомощность только физическая, а внутренне они часто намного сильнее нас и не просто готовятся, а как раньше говорили, приуготовляются к смерти, и им абсолютно неважно теперь, что они ели пять минут назад, какой сейчас месяц и даже приходил ли врач. Мама скрывала свою болезнь от всех, даже от меня, насколько могла – наверно, не только потому, что берегла, но и потому, что то, что она видела, к чему готовилась, было слишком огромно, чтобы об этом возможно рассказать другому. Есть же фраза «Каждый умирает в одиночку». Я уже видела смерть, я была с мамой и всё же не сознавала, что происходит, и лишь несколько дней спустя поняла, когда именно и как она умерла.

И ещё мне всё время вспоминается одна фраза – название одной из моих любимых пьес «Деревья умирают стоя». Это как раз про неё. Мама была, наверно, самым гордым человеком из всех, кого я знала. Даже сказать врачу, что её что-то беспокоит, она воспринимала как унижение. Последним её словом было «Ничего» - в ответ на расспросы бригады скорой помощи, что у неё болит. Когда-то она сказала своей матери, тоже умирающей от рака (и потом не могла простить себя за эти слова): «Ты достойно прожила жизнь, должна достойно и смерть принять». И теперь я понимаю, что она не случайно призналась мне в этом – она и сама пыталась вести себя в эти последние дни в соответствии с собственными словами. Наверно, поэтому таким удивительным было и её преображение. Я похоронила уже многих: родных, коллег, первую учительницу, классного и научного руководителя, некоторых сверстников. Папа умер на моих глазах, и хоронили мы его из дома, сами обмывали и одевали, но ещё ни разу я не видела ничего подобного.

«Какая красивая женщина!» - говорили между собой двое пришедших в ритуальный зал раньше нас, так и не поняв до нашего появления, что перед ними лежала именно та, с кем они пришли прощаться – а ведь одна из них знала маму больше полувека. Хотя я и сама узнала маму только по одежде. Она, безусловно, была красивой женщиной, но тому прижизненному облику было далеко до посмертного.

Говорят, что мёртвое тело – лишь оболочка, и даже склоняется это слово как неодушевлённое существительное. Но у меня было чувство, что то, что лежит передо мной – больше, чем человек. Но тогда я ещё не в состоянии была осмыслить и подобрать слова, кто это была: королева, царица? Единственное, что я уловила сразу – на кого она стала похожа. Это лицо не было лицом моей мамы, но оно не было и чужим. Я не могла помнить его, но знала по фотографиям. Это было лицо моей бабушки, которую мама считала самой красивой женщиной в мире и очень жалела, что я была слишком мала, чтобы сохранить её в памяти. И вот теперь, в смерти, она показала мне бабушку и напомнила о ней всем, кто знал её.

Её черты стали настолько утончёнными, а лицо выражало знание такой недоступной мне тайны и не просто достоинство, а почти торжествующую гордость: я выдержала, я смогла! – что я сначала даже оробела: о ней ли я думала, как о зависящем от меня существе, её ли называла цветочком и заинькой? Да и вообще, неужели я родилась от этого создания, прекрасного и неприступного, как звезда? Как можно к ней теперь подойти, поцеловать, как-то потревожить её покой? Нет, конечно, потом я и её целовала, и шептала ей, что всё будет хорошо и больше не будет больно – но это я говорила не ей, а той маме, которую знала раньше. Лежавшее передо мной величественное существо не нуждалось ни в чьих утешениях. Даже в моих.

На следующий вечер, когда уехали родственники, и я смогла вновь остаться одна, мне остро захотелось взять в руки портрет. Но мамин мы увезли на кладбище, а новый я не успела ещё отпечатать. И я взяла в руки рамку с фото Аяки Нао, игравшей Смерть, и стала расхаживать взад и вперёд, вглядываясь в её глаза и почему-то думая о ней, как о чём-то неотделимым от мамы. И вдруг все детали, которые я не то чтобы не замечала или не помнила, но которые не успела до того неспешно осмыслить, стали складываться в моём сознании в такую ясную картину, как будто женщина на фотографии вслух стала рассказывать мне о маме. И мне стали понятны не только мамины слова и поступки последних месяцев, но и действия врачей. Всё было не так, совсем не так, как я думала. И ещё я поняла, кем же она показалась мне накануне. Вестница из другого мира. Божественное существо. Это сама Смерть лежала передо мной.

А позже мне подумалось, что из всех просмотренных мной версий «Элизабет» всё же Такарадзука оказалась ближе к истине. Смерть – это не когда тебя бросают к ногам. И не когда помещают в гроб. И не когда тебя уводят в средневековый домик, а потом торжествующе машут, словно брачной простынёй, твоей сорочкой. Смерть – это когда возносятся вместе вверх. Только вверх.

Музыка из спектаклей Такарадзуки и звучала на нашем прощании. Мама сама этого захотела, посмотрев (в день моего рождения) «Розу Версаля» с Оурой. «Образ любви» - это про неё с папой. И песня из «Самоубийства влюблённых» тоже.



Раньше я не раз задумывалась, а какая же она, моя Смерть. Потому что Аяки Нао – это Смерть для Луиджи – а Луиджи, всё-таки, не совсем я. А теперь мне кажется, что я увижу свою маму – такую же неприступно строгую, с чёрным кружевным шарфом на ослепительно сверкающих белоснежных волосах.

А маму… Маму, наверно, встретила там моя бабушка…

Мама, ты учила меня, как жить, и научила, как умирать.

Мамочка, я буду очень-очень стараться!

URL
Комментарии
2013-01-08 в 09:26 

Амарго
Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать... В. Цой (с)
Ролик в сети не нашла, пришлось перезалить. Правда, по характеру и всем обстоятельствам мама больше соответствует здешнему мужскому персонажу.

URL
2013-01-08 в 11:59 

Вера Чемберс
старый блог kanna_kouzuki
Царствие ей Небесное. Сильный и достойный человек.

2013-01-08 в 15:53 

Кодзю Тацуки
Ждет нас приказ - возвратиться к Владыке Небес; нам он себя проявить на земле не дает...
Знаешь, я тебе во многом завидую. У меня с моей матерью даже близко не было и нет подобных отношений, она уже сейчас воспринимается как какой-то совершенно чужой человек. Я понятия не имею, как буду ее хоронить, когда придет срок, даже думать об этом не хочу. И куда больше страшусь потерять не ее, а супруга и двух самых близких друзей, почти братьев...
Я сама хоронила деда и двух бабушек, при этом ту, что по матери, самую дорогую - по сути, своими руками. И каждый раз чувствовала одно и то же - я не знаю, что это такое лежит вот здесь, оно не имеет никакого отношения к некогда знакомому мне человеку... а сам человек - НЕ ЗДЕСЬ. И каждый, каждый раз чувство потери переплавлялось в досаду и раздражение на окружающих. Я уже потом поняла, что такие сильные чувства просто не могу вместить, а из отрицательных не могу бороться либо со страхом, либо с раздражением - вот последнее в итоге и вылезало.
А потом... потом они все приходили ко мне во сне в районе 40 дней. Оба деда отрицали, что умерли. Бабушка по матери не отрицала. Она пекла мои любимые пироги и говорила - поешь напоследок, а то я померла, кто ж тебе теперь яичко со щавелем сделает... А вот про бабку по отцу даже рассказывать не хочу, скажу только, что наутро позвонила отцу и сказала - а закажи-ка ты по ней еще одну службу, а то там абзец какой-то неиллюзорный.
А мать, когда я ей об этом рассказывала, ревновала - почему к тебе приходят, а ко мне нет? Я же их так любила, а тебе было ВСЕ РАВНО!

Может быть, поэтому, при всей моей любви к Асадзи, на аватарках у меня - Иширо. Закономерная часть миропорядка, делающая свое дело без эмоций.

2013-01-08 в 18:59 

Амарго
Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать... В. Цой (с)
[Змея], да.

Кодзю Тацуки, а у меня, откровенно говоря, уже не осталось таких людей, которых я бы по-настоящему страшилась потерять. Т.е. есть те, кого я очень люблю, но я с детства знала, что каждый из нас может умереть в любой, самый неожиданный момент, и к этому надо быть внутренне готовой. Да и раньше смерть редко вызывала у меня отрицательные чувства. Я ещё маленькой любила бывать на кладбище (1-й раз меня взяли туда в год и 2 месяца). Правда, тогда я часто пыталась придумать, как бы оживить бабушку и дв. сестру, кот. лежат там в земле, но не потому что тосковала - я их почти совсем не помнила, а потому что догадывалась, что без них очень плохо маме. И мне казалось в то время, что если бы наши родные всегда были с нами - это было бы очень-очень хорошо. А потом, лет в 8 или 9 я прочитала книгу Керама по археологии "Боги, гробницы, учёные", в которой упоминался сюжет Геродота - он произвёл на меня такое впечатление, что это место до сих пор заложено у меня закладкой: "Геродот сообщает о некой Кидиппе, жрице Геры, которую однажды за отсутствием быков привезли к храму её собственные сыновья. Растроганная мать обратилась с мольбой к богам даровать её сыновьям наивысшее блаженство, доступное смертным. И Гера, по совету богов, дала им возможность умереть во сне, ибо безмятежная смерть в ранней юности и есть наивысшее блаженство".
Я очень долго об этом думала: как же так, все взрослые говорят, что смерть - это плохо, а древние думали совсем наоборот... И наверно, с тех пор началась моя осознанная заворожённость смертью. Я стала думать, что даже если после неё наступает просто пустота, эта пустота всё же лучше, чем жизнь, в которой так много глупости и пошлости. Много позже я поняла, что была неправа, но к смерти у меня так и осталось отношение как к чему-то скорее хорошему, чем плохому. Для меня смерть и болезнь, смерть и, например, пытки или даже смерть и война - это совсем разные вещи. Мучают человека болезни, нанесённые ему раны, а потом приходит смерть и избавляет от страданий. И когда мне подтвердили, что мама умерла, я даже не заплакала - мне стало так спокойно, что всё прекратилось, что больше никогда ей не будет больно, никогда. Плохо мне было в предыдущие месяцы и особенно в последние часы, когда я даже зажимала себе обеими руками рот, чтобы не вырвался плач, и мама не услышала. И в морге (хотя это, наверно, кажется ненормальным) мне было уютно, и люди, которые там работают и которые так хорошо меня приняли, мне показались почти родными. И я рада, что знаю, кто именно готовил мою маму в последний путь - славный молодой человек Саша, внешне почти мальчик, потом выяснилось, что его с детства знает близкий друг нашей семьи. И на прощании мне тоже не было тяжело, как все меня предупреждали, меня охватила такая гордость за мою маму...
Сейчас, конечно, мне помимо воли грустно. Но я внушаю себе, что это чувство собственничества. Мама и так дала дала мне слишком много, и теперь я должна её отпустить. Ей пора. А мне ещё нет.

И мне кажется, что мюзикл "Элизабет" в 1-ю очередь об этом. А политика и всё остальное - это только поверхностный план.
И мама после смерти стала похожа именно на Итиро, хотя при жизни не имела с ней ничего общего. Я уже вроде бы говорила, что она ассоциировалась у меня как раз с Асадзи.

Мама мне пока не снилась. Папа снился всего раз 5-6 за 11 лет, при этом я никогда не помню во сне, что он умер. А 1 раз во сне он как бы забрал мою болезнь (я писала об этом на НПФ в теме "Сны"). В детстве между нами было полное обожание, которое позже, когда у меня появились собственные чувства и мнения, превратилось в неразрешимые конфликты и непрощение. И именно это (а не потеря) до сих пор причиняет мне боль. А с мамой всё было наоборот, мы были слишком разными и очень долго не могли друг друга понять. Но потом вс ё же справились. Это начало происходить ещё при папе, и он безумно ревновал.

URL
   

Memento mori

главная